Девятого ноября писателю Ивану Сергеевичу Тургеневу, основоположнику хрестоматийного деления общества на отцов и детей, автору бессмертного эпитета «великий и могучий», исполнится двести лет. И это просто замечательный повод почитать произведения писателя. Хотя бы «Записки охотника» и «Муму». Ведь со временем все читаное-перечитанное забывается. Помнишь только фабулу да одну-две детали.
С середины XIX века в отечественном литературоведении повелось делить писателей на западников и славянофилов. Иногда в делении доходят до крайности, так, что неискушенный читатель может решить, будто западник — чуть ли не эвфемизм славянофоба, а славянофил — и вовсе три в одном: мракобес, квасной патриот и русский шовинист.

Тургенева, к счастью, таковым не считают, с его собственного определения все больше причисляя к западникам, «коренным и неисправимым». Но в последнее время речь идет и о славянофильстве писателя. Скорее всего, это для того, чтобы лишний раз пофилософствовать, поспорить, выискать соринку у оппонентов и придумать много чего еще, даже лишнюю тему для исследования. На самом деле ни те, ни другие не существуют в чистом виде. Ну, конечно же, Тургенев — славянофил! Ведь априори всякий русский писатель (как минимум), российский (как максимум) и просто рожденный в России уже навек «замешен» в славянофильстве. Поэтому деление порой выглядит абсурдом. Ладно бы говорили о каком-то иностранном писателе, что, мол, талантлив, велик и славянофил к тому же. Все-таки есть на Западе и те писатели, у кого российское вызывает восторг, а не один ужасный трепет.
Конечно, не надо отрицать «западничество» как творчество, создаваемое под влиянием европейской культуры. И тогда «наше всё» – Пушкин, который успел захватить начало дележки «славянофилы – западники», – скорее, западник. Но поскольку за границей он не жил, а шедевры писал исключительно на русском, то скорее – славянофил... 
Правда, у Тургенева есть преимущество: на Западе Александра Сергеевича не понимают, они не слышат мелодии его поэзии, зато Тургенев там в одном ряду с Толстым и Достоевским, не считая Чехова.
Как бы мы ни ценили Федора Михайловича Достоевского, приходится признать: Достоевский рассчитан на подготовленного читателя и никак иначе. В общем, как и Толстой. Их герои всегда или почти всегда – на краю. Они либо помешаны, либо кажутся помешанными. В целом ведь так и есть.
Иван Сергеевич создавал здоровые, жизнеспособные образы. Даже тургеневские девушки умеют «держать удар» судьбы. Не говоря уж о великане Герасиме – стоит ему к кому-то сердечно привязаться, его лишают этой единственной привязанности на земле. А он остается и живет, так, как Бог дал.
Я бы сказала, тургеневский герой кажется и мудрее, и сдержаннее, что ли. Не оттого ли Мережковский назвал писателя гением меры? Иван Сергеевич действительно оказался таковым. И гений свой если и сознавал, то не преувеличивал. Толстого искренне ценил и уважал. Хотя по возрасту был старше на десять лет. Свои письма графу начинал словами «милый Толстой...»
Достоевский, как человек с глубочайшей, выстраданной верой, такой позиции – прямо скажем, срединной – принять не хотел и не мог. Поэтому они, вначале почти побратавшись, затем крепко рассорились, и пути их разошлись. В отличие от двух своих величайших современников Тургенев, конечно, не столь знаменит. Но сказавший о правде, что та «как ящерица, оставит хвост в руке, а сама убежит», он все еще актуален и очень нам понятен.