Краткое пребывание в Калмыкии Петры Реатеги, немецкой журналистки, автора книги о Федоре Калмыке, было очень насыщено событиями и знакомствами. Прилетев в Элисту 15 мая, на следующий день она провела в Национальной библиотеке им. А. Амур–Санана презентацию своей книги «Hofmaler. Das gestohlene Leben des Feodor Ivannoff genannt Kalmück» - «Придворный живописец. Похищенная жизнь Федора Иванова по прозвищу Калмык». Предыстория визита Петры на родину героя книги короткая: роман был издан в Германии в 2017 году; списавшись с автором по Интернету, доктор искусствоведения Светлана Батырева пригласила Петру в Калмыкию.

Петра – уроженка городка Карлсруэ, где жил и умер Федор Калмык. Слушая рассказ писательницы об истории создания документального романа о своем земляке, чувствуешь почти родственную связь автора с героем. Внук Петры шутит: «Феодор живет у нас дома, он везде». Да, она жила четыре года его судьбой, проехала Грецию, Италию, Лондон, Швейцарию, где работал Федор Калмык, и она просто и мило называет его Феодор. Конечно, о его личности Петра знала со школы, ведь он входит в число двадцати знаменитых живописцев Германии. Уже став журналистом, она работала над книгой по истории Карлсруэ. Описывая историю строительства главной церкви городка, прочла записи архитектора Вейнбреннера, в которых речь шла о Федоре Калмыке. Калмык расписывал эту церковь, и они с архитектором дружили. На презентации Петра показала нам фрагмент рисунка барельефа, в который художник вписал себя в роли погонщика верблюдов. Это был первый толчок к работе, признается Петра, а собственно замысел книги пришел к Петре в Монголии, где журналистка побывала в нулевых годах два раза в качестве редактора телекомпании «Немецкая волна». Прародина художника воссоздала для писательницы внутренний мир человека, тоскующего по неизвестной родине.
Роман Петра писала четыре года, и вот он издан и даже представлен на родине художника. «Но я еще не рассталась с ним, – признается Петра. – Мне не дает покоя тот факт, что, будучи состоявшимся художником и небедным человеком, он не посетил родину. Я вижу печаль в его глазах. Может, на этот вопрос ответит кто-то из молодых читателей в будущем. Я хотела бы, чтобы роман был переведен на русский язык и именно российским переводчиком».  Кстати, она привезла перевод второй главы романа, в котором рассказывается история похищения мальчика казаками. Перевод осуществила Альмана Мукабенова, работающая в Германии.
«Калмыки очень открытые и дружелюбные. Феодор тоже был такой, - говорит Петра после посещения Одинокого тополя и по-родственному выговаривает нам. – Вот только плохо, что почти не слышу, как вы говорите на родном языке. Надо уже думать». Боже ты мой, подумала я, а мы-то гордились тем, что молодежь наша везде может поддержать разговор на английском языке. Но было все же что-то, что порадовало гостью – в Национальном музее им. Пальмова хранятся рисунки Федора Калмыка, которые восхитили Петру. Наверное, осенью неплохо бы сделать выставку этих рисунков. Петра и музею, и КалмНЦ РАН подарила свою книгу, есть исследование искусствоведа Ивана Ковалева о художнике.
Петра Реатеги увидела степь своего героя, прикоснулась ладонью к земле, вдохнула запах полыни. Она увезла с собой веточку, чтобы его вдохнул дух Федора Калмыка, живущий в доме писательницы, как утверждает ее внук, пусть даже в шутку. И Федор Калмык все же вернется на родину - в романе, переведенном на русский язык. Кто знает, возможно, и на калмыцкий…

Зоя НАРАНОВА

Отрывок из романа:

«Ему сложно воскресить в памяти проведенные за юртой дни. Воспоминания, едва появившись, вновь исчезают: лица, пейзажи, цвета, которые наверняка существовали, расплываются, растекаются и размазываются в серую массу. Но он все еще помнит пение ветра, шелест колышущейся травы и руки, которые, убаюкивая, носили его, ребенка, меж шатров. А еще запах вареного мяса, молодой баранины.
Однажды, когда он был чуть старше и больше не игрался с косточками в низине за юртами и когда люди вокруг него называли юрты кибитками, а мальчик вначале не понимал, что они имеют в виду, он снова почувствовал этот запах. Он последовал ему и увидел женщину с глазами, такими же, как у него. Она варила мясо в бульоне, баранину.
Было другое слово для юрт, не кибитки. Ну и, конечно, не юрты. Слово «юрта» он узнал уже после слова «кибитка». Правильное слово было другим. Иногда ему казалось, что оно вертится у него на языке, и ему нужно лишь выдавить его из себя. Сейчас. Ну же! Но не получалось. Его голова была пуста, как высохшая река.
Юрты или кибитки, за которыми он играл ребенком, были белыми, иногда черными. Но, может быть, ему об этом рассказала женщина с глазами, как у него. «Наши кибитки белые, лишь иногда черные», - могла бы она сказать, в то время как он жевал мясо и наблюдал, как она готовит. Но неважно, какого цвета были юрты, внутри всегда было тепло. Тепло и сытно от горячего бульона, который кипел на огне…
«Шага», - сказала женщина с глазами, похожими на его, готовя бараний бульон. Он показал ей косточки, она взяла их. «У тебя всего шесть? Этого мало, чтобы правильно играть». Но все же она долго перемешивала косточки, прежде чем бросить их. Выпали один раз «лошадь», три раза «коза», два раза «овца». Ни одного «верблюда». Каждый раз, когда он бросал кости, и они занимали те же положения - один раз «лошадь», три раза «коза», два раза «овца», он вспоминал об этой женщине и чувствовал запах бульона, который она готовила».

Перевод Альманы Мукабеновой