Октябрь для нас, бывших, всегда был на первом месте из-за революционной родословной (бывших – то есть советских), теперь это время чаще связывают с лицейским днем.
Еще этот месяц связан с двумя дорогими моему сердцу именами. Третьего октября отмечают день рождения Сергея Есенина. Размах обычно скромен, зато знают все. А вот о том, что 15-го числа – день рождения Лермонтова, помнят только заинтересованные. В этом году второму после Пушкина поэту исполнилось 205 лет.

Лермонтова мы с детства привыкали величать не просто Михаилом, а именно: Михаил Юрьевич, хотя он не прожил и тридцати, всего 27 лет. По современным меркам – ребенок, у которого вообще вся жизнь впереди. А тут уже по отчеству. Наверное, потому что в позапрошлом веке поэты отличались от сегодняшних не количественно – качественно. Были крупноплановее, цельнее. Драгоценнее, я бы сказала. Концентрация таланта зашкаливала, поэтому так мало жили и много делали. Что удивительно, гении того золотого века не были святыми, вернее, были далеко не святыми. В них ярче, чем в других, горела Божья искра, которую всегда пытался кто-то погасить, будто «тоской внезапной осеня» (дух отрицанья?). И вообще, откуда было знать 14-летнему подростку такие глубины человеческой души, доведенные до гибельной степени демонизма? Должно быть, что-то врожденное. Взглянем на предков. Как бы ни облагородил Высоцкий пушкинский образ арапа, видимо, какие-то движения души, по-нашему «кривлянья», не присущие евразийской ментальности, были заметны в природе поэта. Маленький Пушкин даже без биографов заранее представляется нескладным, некрасивым, мало кому интересным, созерцательным темнокудрым мальчиком, шкодившим исподтишка и получавшим за это сполна. Чувствовал себя другим, наверняка был страшно и безответно влюбчив, страдал. И, наконец, боролся с чувствами «огнем нежданных эпиграмм». В любом случае человеком был со сложнейшим характером. Так ведь это солнце нашей поэзии! А что сказал после его гибели генерал Паскевич, с которым вроде бы не конфликтовали и который в Арзруме, говорят, даже подарил поэту саблю: «Жаль Пушкина как литератора, в то время когда его талант созревал, но человек он был дурной». Или, допустим, Арсеньева, родная бабушка Лермонтова. Красивая помещица, считается, что она не была жестока с крепостными, самое большое наказание для дворовой девки – это отрезали косу. А мужику выбривали половину волос. «Хорошее отношение» к… домашнему хозяйству. Что же удивляться желчному нраву Лермонтова. Тот же Мартынов сказал, что если бы не он его убил, так кто-нибудь другой.
Но таков он, этот Лермонтов, и почти два века прорывается в произведениях поэтов и писателей лермонтовский демонизм. Всю свою короткую жизнь, так и не познав по-настоящему хорошей любви, Лермонтов взращивал в себе мотив изгнанничества, любил это состояние и страдал от него же. А то, что не любил людей, это клеймо и неправда. Максим Максимыч – тому прямое доказательство. Вот и Есенину пытались ставить клеймо богоборца. О нем тоже ходила скандальная слава. Вымарать поэта можно всегда: рассказывают, например, что он хотел увидеть, как расстреливают, и просил о том чекиста Блюмкина. И как его самого заставили стрелять, только патроны были холостыми. В неприязни к Есенину отметились многие талантливейшие современники. Например, недолюбливал его Георгий Иванов, яркий, замечательный поэт, написавший строки:
Смотри, как пышны хризантемы
В сожженном осенью саду –
Как будто лермонтовский Демон
Грустит в оранжевом аду…
Зато другой Иванов – Всеволод, наоборот, до последнего уверял, что таких людей, как Есенин, ему не доводилось встречать; что тому было больно от страданий старой коровы и бездомной собаки; что золотой был человек.
Теперь все они – и золотые, и серебряные, и бронзовые – наши классики, любимые и не очень, прощенные и не совсем. Каждый звук их – все-таки божественной – лиры давался «кровью чувств», мучительно и надрывно. А когда стреляли в Пушкина, Лермонтова, пуля пронзала и наши читательские сердца. Даже Достоевский, который не терпел, когда «корчат Мефистофелей», писал горькое признание: «...Мы долго следили за ним, но, наконец, он где-то погиб – бесцельно, капризно и даже смешно. Но мы не смеялись». Лермонтов вслед за Пушкиным, отражая свет его лиры, по-своему выполнил свою подлунную миссию. Словно летел по небу полуночи гордым ангелом и милость к падшим призывал.